«Государственность, законность, честь...»

О правовых основах деятельности органов государственной безопасности СССР в 1930-е годы по охране и укреплению социалистической собственности в деревне

 Первую половину 1930-х годов советской истории с уверенностью можно назвать «периодом наступления социализма по всему фронту». Но­вый курс сталинского руководства, сопровождавшийся развертыванием сплошной коллективизации крестьянских хозяйств и раскулачиванием их значительной части, неизбежно приводил к углублению социально-поли­тического размежевания в советской деревне и, как следствие, к реализации протестных форм крестьянских выступлений, проявлявшихся в волнениях (порой массовых), вспышках крестьянского недовольства, актах насилия и бандитских вылазках. В условиях перехода страны к форсированию инду­стриализации и коллективизации органы госбезопасности, являясь состав­ной частью механизма внесудебной репрессии, обеспечивали курс партий­ного руководства, направленный на активное участие в политических кам­паниях, в операциях по борьбе с «вредителями» чуть ли не во всех отраслях промышленности и сельского хозяйства1.

Потрясения начала 1930-х годов, вызванные указанными обстоятельствами, нанесли удар невиданной силы по советской деревне, всему сельскохозяйствен­ному производству и поставили под прямую угрозу срыва задачи индустриали­зации, намеченные вторым пятилетним планом. Проведенные государством мероприятия практически повсеместно повлекли отказ от индивидуальной формы ведения хозяйства и утверждение колхозов. Лишь к 1934 году положе­ние сельского хозяйства приобрело относительную стабильности, а отношения между властью и крестьянством – равновесие, пусть и неустойчивое. Боль­шинству колхозников пришлось свыкнуться с мыслью, что их труд в обще­ственном хозяйстве пойдет в пользу государства, а их собственное существова­ние в значительной степени будет зависеть от того, что они получат от своего огорода и своей коровы2.

Отразились перемены в общественной и политической жизни государ­ства и на задачах, решаемых органами НКВД СССР в деревне. После завер­шения политики сплошной коллективизации, проводившейся в основном Наркомвнуделом, значительные усилия ведомства были направлены на укрепление колхозного строя, повышение эффективности хозяйствования, сохранение и распределение собранного урожая. Одной из приоритетных за­дач органов государственной безопасности в этой области являлась охрана социалистической собственности, особенно борьба с хищениями хлеба.

В 1932 году ученый-юрист А.Шляпочников предложил рассматривать общеуголовные преступления как контрреволюционные. Он утверждал, что в СССР ликвидированы социальные условия преступности, поэтому преступ­ной деятельностью занимаются мелкобуржуазные элементы, враждебные со­ветской власти. По существу, уголовная преступность, по мнению Шляпоч- никова, стала одной из форм классовой борьбы. Эта точка зрения была попу­лярна среди работников правоприменительной системы и партийных руко­водителей. Ее поддержали и ставший в 1935 году прокурором СССР А.Вы­шинский, и лично И.В. Сталин, указывавший, что «вор, расхищающий народное добро,.. есть тот же шпион и предатель, если не хуже...»3.

«Основой нашего строя является общественная собственность... Мы, коммунисты, должны провозгласить общественную собственность священ­ной и неприкосновенной, чтобы закрепить тем самым новые социалистиче­ские формы хозяйствования во всех отраслях производства и торговли»4. Сталинская Конституция утвердила данное положение, обязав каждого граж­данина СССР беречь и укреплять социалистическую собственность, а лиц, покушающихся на нее, рассматривать как врагов народа5.

На борьбу с хищениями социалистической собственности, в том числе колхозной, было направлено Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственно­сти»6, часто именуемое в публицистической литературе «законом о трех (пяти) колосках». Данный нормативный правовой акт, конечно же, был при­нят «идя навстречу требованиям рабочих и колхозников» и стал мощным и весьма неоднозначным инструментом классовой борьбы, одним из ярких проявлений сталинской репрессивной политики на селе.

Закон приравнял хищения государственной и общественной собственно­сти к контрреволюционным преступлениям и закрепил ряд альтернативных способов совершения деяний, квалифицируемых в соответствии с его поло­жениями:

         – посягательства на социалистическую собственность (части I и II);

         – посягательства кулацко-капиталистических элементов на колхозную систему путем воздействия на колхозников (часть III).

Закрепление в одном нормативном акте разных по своей объективной стороне деяний и придание им характера антигосударственных преступлений преследовало одну общую цель – обеспечить охрану социалистической соб­ственности и утверждение колхозной, а значит социалистической, системы хозяйствования.

В последующие годы были приняты соответствующие декреты и поста­новления, согласно которым закон от 7 августа 1932 года распространялся на ряд особо квалифицированных форм хищений, и действовал в отношении от­дельных категорий субъектов. Так, в январе 1933 года сессия ЦИК устано­вила, что «всякий обман в деле учета колхозной продукции, колхозного труда и колхозного урожая должен рассматриваться как пособничество ку­лаку и антисоветским элементам, как попытка расхищения колхозного иму­щества, – ввиду чего должен караться по закону от 7 августа 1932 года»7. Этим же постановлением было закреплено право применения закона от 7 ав­густа 1932 года к лицам, уличенным в саботаже сельскохозяйственных работ, краже семян, во вредительском преуменьшении норм высева, вредительской работе по пахоте и севу, ведущей к порче полей и снижению урожая, в умышленной поломке тракторов и машин, уничтожении лошадей. Следует отметить, что самая передовая часть крестьянства – трактористы – отве­чали по «закону о пяти колосках» не только в случаях хищения (семян, го­рючего, запасных частей, инструментов и продукции), но и в случаях злост­ного неисполнения правил (речь идет о правилах эксплуатации тракторов – Л.Г.), повлекших за собой порчу машин или поломку трактора8. К примеру, Управлением НКВД СССР по Челябинской области был выявлен факт вре­дительской деятельности начальника ПО Макушинского зерносовхоза, под­говаривавшего одного из механиков заложить в картер комбайнового мотора кусок железа, с целью проверки бдительности крымских комбайнеров, направленных для работы в зерносовхоз9.

Помимо этого, в законодательном порядке были даны указания о приме­нении положений рассматриваемого закона в случаях:

       – незаконного расходования поступившего гарнцевого сбора10;

       – злостного расходования, разбазаривания или умышленного сокрытия подлежащего сдаче хлопка11;

       – незаконного расходования молочных продуктов, поступивших по обязательным поставкам12.

Более того, вышедшая 13 сентября 1932 года совместная Инструкция Верховного Суда СССР, Прокуратуры и ОГПУ о порядке применения Постановления ЦИК и СНК Союза ССР от 7 августа 1932 года13 допускала применение репрессивных мер, предусмотренных названным законом, в от­ношении деяний, совершенных до его издания, в случаях, когда преступле­ния имели общественно-политическое значение. Таким образом, закону от 7 августа 1932 года была придана обратная сила.

Особое принципиальное и практическое значение имело также поста­новление Верховного Суда РСФСР от 28 мая 1933 года, исходя из которого, по закону от 7 августа 1932 года ряд должностных лиц несли уголовную от­ветственность за способствование и невоспрепятствование хищениям. При этом ответственности подлежали не только воры, расхитители и растратчики, но и те работники и руководители, которые не приняли необходимых мер к предотвращению растрат и хищений. Следовательно, квалификация деяния по закону от 7 августа 1932 года была возможна не только в случае соверше­ния самих хищений, выражавшихся в активных действиях, но и в случаях, когда лицо своими действиями или бездействием способствовало соверше­нию хищений, явно не препятствовало или облегчало возможность их совер­шения, в том числе действуя без умысла, непосредственно направленного на хищение14. 58 Пленум Верховного Суда СССР закрепил указанное правило, постановив, что «закон от 7 августа 1932 года должен применяться в отно­шении руководителей государственных и кооперативных органов, не при­нявших необходимых мер к охране социалистической собственности, и тем самым создав благоприятные условия для ее расхищения»15.

Необходимо отметить еще один важный, но часто забываемый факт, заклю­чающийся в правовых последствиях отнесения хищений социалистической, в том числе колхозной, собственности к государственным преступлениям. По­ложениями действовавшего на тот момент Уголовного кодекса РСФСР в ре­дакции 1926 года устанавливалась уголовная ответственность за недонесение о готовящихся или уже совершенных контрреволюционных преступлениях, а следовательно, и о деяниях, подпадавших под действие закона от 7 августа 1932 года. Верховный Суд РСФСР в Постановлении Президиума от 27 июня 1933 года разъяснил: «Учитывая, что хищение (воровство) социалистической (общественной) собственности направлено против основ советского строя, недонесение о достоверно известном, готовящемся или совершенном хище­нии социалистического (общественного) имущества должно квалифициро­ваться по ст. 58.12 УК РСФСР («Недонесение»)».

Примечателен еще один аспект юридической техники рассматриваемого акта – его обособленность от Уголовного кодекса РСФСР и кодексов других союзных республик. Закон от 7 августа 1932 года не был включен в состав УК, а действовал самостоятельно наравне с кодексами и теми их статьями, которые также устанавливали ответственность за посягательство на социали­стическую собственность.

Общим принципом, положенным в основу судебной практики, разгра­ничивавшим основания привлечения к ответственности по Уголовному ко­дексу и закону от 7 августа 1932 года, был принцип применения указанного закона к лицам, совершившим посягательства на общественную собствен­ность в значительных (крупных) размерах, систематически, организованно или особо злостно. В иных же случаях такие посягательства, совершенные, к примеру, однократно, либо не повлекшие значительного ущерба, должны были квалифицироваться по статьям соответствующих Уголовных кодексов без применения «закона о пяти колосках».

Президиум Верховного Суда РСФСР в Постановлении от 28 мая 1933 года отметил, что необходимо «тяжесть судебной репрессии по закону от 7 августа направить не по отдельным случаям незначительных растрат и хищений,.. а по случаям крупных, злостных и организованных хищений и растрат»16. Однако на протяжении 1932–1934 гг. данный закон в массовом порядке применялся в отношении мелких расхитителей государственной и колхозной собственности. Практику огульного применения рассматривае­мого нормативного правового акта подверг существенной критике 58 Пленум Верховного Суда РСФСР, указав, что механический способ оценки, исходя из суммы похищенного, без учета всех обстоятельств преступления и значе­ния похищенных предметов, ведет к «смазыванию эффективности примене­ния закона от 7 августа 1932 года» и деяния подлежат квалификации в соот­ветствии с его положениями лишь в случаях злостных и крупных растрат и хищений17. Согласно этому же постановлению Пленума хищения социалистической собственности, сопровождающиеся бандитизмом, разбоем и убийством, должны квалифицироваться по совокупности закона от 7 авгу­ста и Уголовного кодекса. На практике же встречались случаи, когда обстоя­тельства совершенного хищения, в том числе отягчающие, вообще не учиты­вались при судебном рассмотрении дела. Так, в июне 1936 года Свердлов­ский областной суд приговорил 18-летнего М. по закону от 7 августа 1932 года к 10 годам лишения свободы за хищение 2169 рублей из кассы отделения связи, куда он проник, убив сторожа. В резолютивной части приговора не было сказано ни одного слова по поводу совершенного убийства18. Хотя в данном случае и других, подобных ему, виновные в «неправильном» применении закона от 7 августа вскоре были найдены. Неудивительно, что ими оказались «троцкистско-бухаринские и буржуазно-националистические агенты фашизма, пролезшие в ряде мест в аппарат органов юстиции, в контрреволюционных целях вредительски применявшие закон от 7 августа 1932 года, умышленно осуждая по нему трудящихся в случаях совершения ими незначительных хищений и не применяя закон к явным врагам народа»19.

Всего же в рамках применения закона от 7 августа, действовавшего вплоть до 1947 года, к ответственности было привлечено более 183 тысяч че­ловек, причем ежегодно прослеживалась тенденция к сокращению числа осужденных в период с 1932 по 1936 год. Так, если принять число осужден­ных в 1933 году за 100, то их движение за последующие годы можно представить в виде следующего цифрового ряда: 1934 год – 70, 1935 год – 58, 1936 год – 51,820. В дальнейшем в соответствии с Постановлением ЦИК и СНК СССР от 16 января 1936 года «О проверке дел лиц, осужденных на основании Постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года» к июлю 1936 года было пересмотрено 115553 приговоров, из которых переквалифи­цировано 91546, что составило 79 % рассмотренных дел. Данные меры при­вели к существенному снижению числа лиц, отбывавших наказание в ИГЛ по закону от 7 августа 1932 года – к январю 1939 года оно сократилось до 27661 человек21, уменьшившись по сравнению с 1936 годом более чем в 4 раза.

Приведенные цифры, характеризовавшие, по мнению официальной про­паганды, не количественные, а качественные результаты борьбы за охрану социалистической собственности, свидетельствовали о якобы имевших место эффективности судебной борьбы с государственными хищениями и всеоб­щей победе социалистических методов хозяйствования, утвержденных в том числе при помощи закона от 7 августа 1932 года. В действительности же по­следствия применения данного акта, являвшегося, по сути, предвестником больших социальных и политических потрясений конца 1930-х гг., заклю­чались не столько в количестве лиц, подвергшихся репрессии на его основе, сколько в «возделывании» почвы для последующего «узаконенного беззако­ния».

 А.В. Гоцуленко


 

Ссылки:

1 Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: в 4 т. – Т. 3. 1930–1934 гг. Кн. 1. 1930–1931 гг. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2003. С. 47.

2 Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: Документы и материалы: в 5 т. – Т. 4. 1934–-1936 / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2002. С. 7.

3 Шитов О. Лидер правого фронта. Инквизитор. Сталинский прокурор Вышинский // Сборник статей. М., 1992. С. 255.

4 Сталин И. В. Итоги первой пятилетки // Вопросы ленинизма, 10-е изд., С. 508.

5 Конституция СССР, 1936. Ст. 131. // Известия ЦИК СССР и ВЦИК, 6 декабря 1936, № 283.

6 СЗ СССР, 1932 г., №  62, ст. 360.

7 СЗ СССР, 1933 г., № 6, ст. 4.

8 СЗ СССР, 1933 г., №  60, ст. 361.

9 ЦДООСО, Ф.4. Оп. 31. Д. 35. С. 9.

10 Постановление ЦИК и СНК СССР от 9 февраля 1933 г. // СЗ СССР, 1933 г., № 2, ст. 9.

11 Постановление СНК РСФСР от 20 ноября 1934 г. // СУ РСФСР, 1934 г., № 41, ст. 256.

12 Постановление СНК СССР от 1 декабря 1934 г. // СЗ СССР, 1934 г., № 60, ст. 439.

13 ГАРФ, Ф-8131. Оп. 37. Д. 22. С. 2-3.

14 Герцензон А.А., Меньшагин В.Д., Ошерович Б.С., Пионтковский А.А. Уголовное право. Особенная часть. Государственные преступления. – М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1938. С. 100-101.

15 Постановление 58 Пленума ВС СССР «Об итогах применения в судебной практике закона от 7 августа 1932 года» // Советская юстиция, 1937, № 22, С. 39-40.

16 Герцензон А.А. Указ. соч. С. 104.

17 Советская юстиция, 1937, № 22, С. 39-40.

18 Лифшиц С. Закон от 7 августа 1932 года в судебной практике // Советская юстиция, 1937, № 10-11, С. 44.

19 Постановление 58 Пленума ВС СССР «Об итогах применения в судебной практике закона от 7 августа 1932 года» // Советская юстиция, 1937, № 22, С. 39-40.

20 Лифшиц С. Закон от 7 августа 1932 года в судебной практике//Советская юстиция, 1937, № 10-11, С. 41.

21 ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Д. 1155. С. 5.